Жестокая тетка История.

История не щадит традиций. Она как торжествующая армия победителей, вступающая в завоеванную столицу, топчет как сор, выброшенный на мостовую уходящими жителями, предметы быта и уюта, еще вчера служившие обитателям города; тут сапог солдата наступает на детскую куклу, там на  фигурное зеркало веницианской работы повешен офицерский мундир, с которого старательный денщик счищает пороховую гарь, а на амвоне храма двое кавалеристов играют в кости за сорванную тут-же золотую ризу. Так история не замечает растоптаных ею традиций, в страстном порыве изменить неспешное течение жизни, на революционный галоп.

Едва ли в истории России, после Смутного времени, был более крутой излом. В 17-м надломилась история, надломилась Россия. В кровавом вихре миллионов судеб, оплакивал ли кто катастрофу Российской церкви, кроме преданных ей служителей и мученников. Между тем, цепь родовых духовно-бытийных связей поколений, составлявшая ткань, плоть, полотно истории Русской Православной Церкви, разорвалась, и не на двое, а на бесконечно малые величины, некоторое из которых хотя и сплотились  в два-три «диоцеза», но возродить тело тысячелетней церковной жизни уже не смогли.

Почти десятилетие, чудовищные тридцатые, церковь русская, «шла к могиле…», как казалось «людям в кожанных куртках», но Великая Отечественная национальная трагедия испугала палачей в «валенках и галошах»[1], и в одну из сентябрьских ночей 1943 года «лучший друг морских радистов» позвал в свой кабинет трех митрополитов, чтобы было чем ему отчитаться перед архиепископом Кентерберийским.[2] Церковь Русская была спасена, когда на свободе оставалось менее десяти епископов. Еще немного революционных усилий – и не кому было бы рукополагать ни священников ни дьяконов.

Собрав последнии неуничтоженные крохи верных своих чад, Русское Православие с той осенней поры вплоть до следующаго приема трех митрополитов и Патриарха в Кремле в мае 1986 автором перестойки, пыталось сохранить хотя бы только саму живую основу Церкви – иерархию и Евхаристию. Однако сохранить традиции Русского Православия нельзя было и подумать.

Как могло существовать гласное обсуждение проблем церковной жизни, если она сама была почти подпольной. Как могла совершаться богословская работа, когда лучшая часть богословов пилила для уголовников дрова перед бараком, а другая работала инженерами и таксистами на берегах Сены. Лучшие умы России удобрили собою землю Святой Руси, особенно ее северо-восточные пределы.

Но вот произошло чудо!!! Империя зла рухнула! Сама рухнула?! Она оказалась гнилой изнутри.Чего не смогли сделать десиденты, сделали доблестные сыны партии – они разворовали и пропили страну.

В результате распада империи Церковь обрела неслыханную свободу. Никогда прежде Церковь Русская не имела, и, к сожалению, возможно больше иметь не будет, такой свободы своей жизни, своего самоопределения и осмысления.

Как прекрасна свобода! За неё умирали! Согласно Расину, Эзоп отдал за неё жизнь. А еще говорят, что античность не знала смысла личности. А свобода – не смысл личности?!

Но свобода пришла тогда, когда тридиции уже умерли. Они исчезли вместе с растрелянным епископатом и духовенством, вместе с отправленными на пароходе, (большевики неужели умели миловать(?)), цветом русской философии, вместе с могилами Флоровского и Керна, Лосского и Бердяева, Карташева и Поснова, вместе с московскими стариками и старушками арбатских храмов, Елоховского собора, вместе с Патриархами Сергием и Алексиеам…

Кто нынче может сказать так, как говорили члены Собора 17-18 годов, как церковные газеты и журналы? Кто нынче может говорить о церковных проблемах без неофитского обожания, без дисциплинарного страха, но со страхом Божиим?!

[1] Моя бабушка так называла наблюдателей наружного наблюдения, приставленных к какому нибудь из «подозрительных» граждан. Бедные дети деревни, оказавшиеся по призыву в органах «госбезопасности», должны были часами наблюдать за окнами, подъездами и пр., и чтобы не замерзнуть одевались очень тепло – в валенки с калошами. Другой способ согреваться – притоптывать на месте, за что у них имелось и другое название – «топтуны».

[2] Желая ускорить открытие «2-го фронта», то есть вступление в войну Америки и Англии, Сталин должен был прибегнуть к услугам архиепископа Кентерберийского. Но последний указал Сталину на гонения Церкви, как препятствие их дружбы. Удалить эту досадную помеху, и стало одним из мотивов Сталина.